Че-бурашка и пафос истории. О значении одной работы Владимира Цеслера.
К чему ведет изменение известного образа, основанного на фотографии? Чем вызвана потребность в его изменении?
Простая операция – уши анимацационного существа врисовываются в раскрашенный красным рисунок с легендарного снимка. Причем легендарность снимка – прежде всего в ауре политической иллюзии – изменения мира усилием, на этой мистической почве выросла и определенное эстетическое измерение – плакатное, на футболках и майках, втиснувшее в историческую иконографию Христа нового героя. Не произошедшая мировая революция нашла выход в сугубо культурной и конформистской форме, как всегда и бывало. Только не бывало предела – революции, ее пафосу. Теперь предел положен. И любая историческая активность теперь реакционна, она лишь провоцирует прошлое. Не имеет настоящего. А будущее – это допущение, одно из многих.
И даже самая выхолощенная репродукция того снимка хранит одну неподдающуюся деталь – глаза. Переработка закрывает их ушами - теперь нельзя смотреть на мир прежними скорбными и яростными глазами, уши непоправимо убивают саму возможность – скорби и ярости, того самого пафоса, к которому отсылали активные потребители образа легендарного революционера.
Притом, что легенда – это и есть пафос рассказа об истории, а революция – то, что революционер делает. Нет революции - революционер - имитатор, история – набор курьезов для фэнтези, пафос – патологическое состояние, но без возгонки к чему-то большему, как иногда бывало у греков древнего мира.
Потому что пафос как реальность преображения утратил самое главное – почву, историю – реальную связь с миром. Пафос невозможен как нечто значимое и несмешное там, где нет центра, расстояния, смысла… Пафос – мотив для комедии. Отсюда маргинализированность и самый неопределенный статус у великого множества обязательных условий человеческой жизни, которые невозможными оказываются без пафоса, без признания пафоса: любовь, борьба, правда… все формы страсти.
Возвращаясь к Че-бурашке нельзя, разумеется, опустить и прямые связи двух до того не слиянных образов – космополитизм, вечная молодость, годы жизни, плакатность опять-таки…
Но это необязательный камуфляж прямого прочтения – за ним отсутствие – истории, или ее пафоса, что является одним и тем же. Че без бурашки – даже не смешной, а просто пошлый образ, Че-бурашка – образ открытого, в этом смысле честного – конформизма. Не с властью или обстоятельствами быта, но с невозможностью жить, имея за собой и впереди себя пафос большего, претензию превзойти время и себя. Все усилия разойдутся как тиражи маек и футболок – по лоткам игр рынка.
Пафос невозможен, Че Гевара невозможен. Возможен антипафосный Че-бурашка.
Для имитации пафоса на экранах общественного сознания созданы гетто – террора, арабов, восточной Европы и наркотиков и… Но пафос из гетто, это заведомо условный и замещающий отсутствие реальности – как бы наличный, как бы – где-то, у кого-то…
Успех переработки Че в Че-бурашку – в том, что она обнаружила это положение на востребованном материале, положение которое никому не миновать – пафос невозможен. Чебурашка подчиняет своей условности Гевару.
От истории остаются комиксы, а от героев плакаты. И того и другого нет, ибо продолжение истории – условно: она не закончилась, но и не длится. Человечество умирает, клонируя себя. Клонирование и есть техническая возможность конца. За которым ничего нет. Художнику и поэту, как ископаемым образам умершего пафоса осталась игра в историю – вместо искусства, игра с историей искусства.
И заодно вместо жизни.